Домой Популярно Северокавказское просветительство — дискуссия о характере данного явления

Северокавказское просветительство — дискуссия о характере данного явления

121
0

На примере приведенных выше биографий можно констатировать, что в первой половине XIX в. происходит рождение горской интеллигенции, стремившейся охватить довольно значительный круг вопросов, проблем и выразить свое видение дальнейших путей развития своего этноса и в целом Северного Кавказа в ходе исторического взаимодействия с Российским государством.

В регионоведении представителей северокавказских народов, получивших российское (как правило) образование, участвовавших в различных сферах общественной жизни Российской империи, ратовавших за широкое распространение просвещения среди своих соплеменников, принято называть северокавказскими просветителями.

Несмотря на довольно длительный период разработки понятия «северокавказское просветительство» и скрывающегося за ним явления, научное осмысление его не завершено. Соглас¬но мнению В.Ш. Авидзба, как такового понимания северокавказского просвещения до сих пор нет: «остаются невыясненными вопросы, связанные с общими закономерностями просветительства как явления; не исследованы до конца вопросы генетических и типологических связей между национальными версиями просветительства».

Феномен просветительства в северокавказском регионе оказался в центре внимания общественности еще в дореволюционный период. В дальнейшем (прежде всего уже в советский период) содержание и специфика просветительства на Северном Кавказе получили обстоятельное и всестороннее рассмотрение.

«В начале ХХ в. возникли и так называемые отраслевые исследования национального просветительства, — отмечает Н.Н. Денисова. — Наследие просветителей последовательно включалось в активный научный оборот и органично входило в исследования по разным отраслям национальной науки и культуры: археологии, истории, этнографии и фольклористики».

В советском кавказоведении специалисты-историки сосредоточили свое внимание на персоналиях, раскрывая биографические сведения, идеи и начинания отдельных выдающихся представителей из среды коренных народов региона. Пристальное внимание исследователей было приковано к творческому пути и наследию Султана Казы-Гирея, Султана Хан-Гирея, Ш. Ногмова, У. Берсея, К. Атажукина, К. Хетагурова, И. Канукова, Л. Коздокова, А.-Г. Кешева, П.И. Тамбиева, С. Сиюхова, и других видных деятелей северокавказского просветительства. Одновременно ученые работали над целостным пониманием феномена просветительства.

Вместе с тем именно в советское время был создан значительный ряд идеологических штампов, которые не только не способствовали разумному истолкованию феномена рождения горской национальной интеллигенции, но, напротив, искажали и деформировали реальное протекание событий.

К числу весьма неудачных историографических порождений советского кавказоведения, к сожалению, бытующих, пусть и не в столь идеологически насыщенной форме до сих пор, следует отнести, прежде всего, периодизацию просветительства на Северном Кавказе. В основание выделения отдельных этапов в процессе рождения горской интеллигенции легла советская схема развития общественной мысли в Российской империи. Подчеркивая принципиальное значение в развитии просветительского движения у адыгов факта присоединения региона к России, Л.Г. Голубева в 1960-е гг. указывала, что этапы становления национальной интеллигенции на Северном Кавказе (30¬40-е гг. XIX в.; 50-70-е гг. XIX в. и 80-е гг. XIX — начало XX в.) выделены с опорой на положение В.И. Ленина о трех этапах освободительного движения.

В современных исследованиях хронологические рубежи этапов несколько скорректированы, но сам принцип трехчастности дореволюционного процесса горского просветительства в значительной части работ сохраняется.

Однако, следует отметить, что существует принципиальное различие двух означенных процессов: формирования слоя образованной элиты у этносов, которые обретали государственные черты, интегрируясь в пределы империи, которые осуществля¬ли культурную «сонастройку» внутри многонационального социума России, скрепляемого российской ментальностью, коренившейся в русской этнической традиции, с одной стороны, и оппозиционным к власти социальным движением с другой.

Вне сомнения, элементы критики официальной российской власти17 находили отражение в отдельных трудах представителей северокавказского просветительства (например, С.Х. Сиюхова). Однако сведением широкой, многоаспектной активности учителей, лингвистов, фольклористов, писателей и поэтов, публицистов, общественных деятелей из среды формирующейся региональной интеллигенции прежде всего к деятельности в русле оппозиционных настроений, советские и современные исследователи редуцируют содержательную глубину и социокультурную значимость самого феномена.

Настойчивое акцентирование на критике царского правительства, якобы широко представленной в трудах и начинаниях деятелей северокавказской элиты, особенно активно подчеркивается исследователями при характеристике третьего периода формирования просветительства, когда фактически инициируемый именно российскими властями и общественными деятелями процесс создания местной интеллигенции начал давать планомерные результаты.

В качестве одного из показательных примеров критики «царизма», экстраполируемой из современных историографических установок в сферу изучаемого явления, можно привести положения Р.Х. Хашхожевой. Следуя советской традиции, она выводит третий этап эволюции просветительства из контекста общегосударственного развития России начала XX в. в русле ленинского подхода развития социального движения: «под влиянием общероссийской революционной ситуации происходит приобщение кавказских народов к освободительному движению, наблюдается небывалый подъем их социально-политического и национального самосознания».

Далее, без детального обоснования, Р.Х. Хашхожева констатирует причины, вызвавшие к жизни «усиление борьбы адыгского народа против социального и национального гнета». В числе источников радикализации деятельности северокавказских просветителей исследовательница указывает: «национально-колониальный гнет», «дискриминацию», «русификаторскую», «национально-колониальную и великодержавно-шовинистическую политику царизма», «национально-дискриминационную политику царизма, разделение им народов на высшие и низшие, разжигание межнациональной вражды», «национально-угнетательскую политику царизма, его произвол и насилие по отношению к адыгам, разбойничьи методы хозяйничания царских колонизаторов». Список «обвинений» российских властей можно было бы продолжить, однако без развернутой системы доказательств со стороны исследователей они никак не способствуют выявлению причин и содержания явления северокавказского просветительства. Говоря о характере того или иного явления прошлого, в качестве одного из объективных источников можно использовать мнения современников, характеризуемого феномена. Предлагаем для иллюстрации настроений, бытовавших у горцев времен усиленной «дискриминации» и «русификации», если придерживаться терминологии Р.Х. Хашхожевой, несколько цитат из дореволюционной прессы Кубанской области начала XX в.

К примеру, в начале Первой мировой войны автор одной из статей, подчеркивая устойчивые прогосударственные настроения среди коренного населения Северо-Западного Кавказа, кроме всего прочего отмечал: «…черкесский народ в лице своих лучших представителей давно уже закрепил священный завет единения, на которое русское правительство ответило искренним доверием, сохранив черкесам в полной неприкосновенности их быт, права и религию…».

Конечно время брало свое, и быт местного населения подвергался естественной трансформации под влиянием изменившихся социально-экономических и в целом культурных условий. Однако, примечательно, что прогрессивно мыслившие представители северокавказских народов смотрели на данное явление объективно, находя положительные стороны в данном процессе. Так, выступивший в 1915 г. с инициативой создания музея, посвященного адыгской культуре, глава Черкесского благотворительного общества Батырбек Шарданов, при этом указывал: «Безжалостное время налагало и налагает печать современности на все живущее и хотя медленно и для внешнего глаза мало заметно черкесская народность теряет свою характерную особенность и самобытность: уходят в область предания костюм, утварь, свой особенный тип построек, своя упряжь и т.д.
Под напором все выравнивающей цивилизации, — нельзя не согласиться с газетой «Т.В.» все эти особенности исчезают,
заменяясь иными предметами общего типа и память о них можно будет найти только в музеях. Теперь не редко можно видеть в ауле постройки «стильного» характера, с драпри и французской мебелью, пришедшими на смену саклям и персидским коврам. Особенно жалеть об этом может быть и не приходится, но прошлое народа в широком смысле этого слова далеко не пустой звук и задуматься над этим вопросом интеллигентному классу горцев следовало бы».

Любопытно, что одним из исследователей биографических данных Батырбека Шарданова, являлась упоминаемая ранее Р.Х. Хашхожева. В частности в 2002 г. исследовательница в одной из своих публикаций сообщила основные события жизни адыгского просветителя: «Батырбек Шарданов (1860-1937) — старший, сын Бекмурзы. В 1879 году окончил Ставропольскую гимназию. За отличные успехи был рекомендован в высшее учебное заведение. Учился в Петербургском институте путей сообщения, получил диплом инженера. С 1893 года перевелся начальником на 15 дистанцию (ст. Екатериноградская). В этой должности проработал вплоть до Февральской революции. За хорошую службу в 1896 году получил чин коллежского секретаря, в 1903 — губернского советника, в 1911 — надворного советника. Одновременно вел очень насыщенную общественную деятельность. Он был членом многочисленных попечительских комитетов, членом «Черкесского благотворительного общества» (а в 1915 году его председателем), был членом «Общества распространения образования среди кабардинцев и горцев Нальчикского округа». В годы гражданской войны на Северном Кавказе эмигрировал, жил и умер в Италии». Следует констатировать, что, ни в цитированной выше заметке Шарданова «Черкесы и их прошлое», ни в фактах его биографии, которые приводит Р.Х. Хашхожева, нельзя усмотреть «национально-дискриминационной политики царизма» и прочих проявлений культурной политики российской власти в отношении горского населения на рубеже XIX-XX вв., о которых упоминает в своих работах исследовательница.

Когда знакомишься с социальными инициативами в Кубанской области, охватывавшими в том числе и сферу межэтнического взаимодействия, сложно представить, что они могли бы осуществляться в обстановке насильственной русификации, о которой упоминают отдельные современные авторы. В 1914 г. на страницах газеты Кубанские областные ведомости заведующий Хахандуковским училищем поведал о фактах помощи горцев соседям-казакам: «Недавно весь аул отправился в станицу Зеленчукскую и добровольно бесплатно убрали поля воинов, помогая оставшимся их женам… Если теперь прислушаться к горцам, то вы в них не найдете горца XIX столетия, который с благоговением относится к одному имени султана турецкого… Горцы направлены на путь культурного и духовного обновления Россией, и они, это твердо помнят…».

Вот еще один показательный пример, разрушающий штамп о русификаторской политике российских властей в образовательной сфере. В конце XIX в. преподаватели армавирского Александровского училища (основу учащихся которого составляли дети из семей черкесо-гаев) осуществляли сбор и изучение произведений черкесского фольклора. Кроме того в учебном процессе применялся адыгский язык, что было обусловлено фактом использования данного языка в повседневной жизни коренными армавирцами (черкесо-гаями).

Показательно, что этому не только не препятствовала, но и всячески содействовала российская администрация. Наиболее активно разработкой уроков на адыгском языке занимался преподаватель армянского языка Александровского училища Бабасин Александрович Твелов. В письме от 26 октября 1887 г. смотритель училища Иосиф Уманцев сообщил Б.А. Твелову, что «Г. Попечитель Кавказского учебного округа… просит выразить Вам благодарность Его превосходительства за участие в составлении уроков на адыгском языке. При этом Его превосходительство, выражая надежду, что вы и впредь будете относиться с тем же рвением к несомненно полезному делу — собиранию данных о языке армавирцев, указывает, что туземным языком следует непременно пользоваться при начальном обучении, а потому на деется, что Вы примените, пополните и проверите вновь те примерные уроки, кои были представлены: таким путем легко может составиться в будущем книга, весьма полезная при начальном обучении». Ранее, 7 июня того же года, распоряжением инспектора народных училищ Кубанской области Б.А. Твелову было поручено «написать существующие в Армавирском обществе сказки, предания, рассказы и проч. абхазско-абазинской азбукой».

Ктиторова О. В. Феномен северокавказского просветительства в преломлении судьбы и творчества Адиль-Гирея Кешева. — Армавир; Ставрополь: Дизайн- студия Б, 2015.

Поделиться

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here